Флотилия Чего только не изобретает, на какие уловки и хитрости не идет пытливая флотская мысль, когда начинает ржаветь, пробуксовывать или просто лениться делать то, что ей положено!
Говорят, был один весьма старый, опытный и чрезвычайно уважаемый командир, прослуживший в этой должности уже много-много лет, который, находясь на мостике своей субмарины, прежде чем подать какую-либо команду, непременно лез в карман своего кителя, доставал оттуда какой-то листочек бумаги, разворачивал его, внимательно вглядывался в то, что там было написано, потом поднимал свои ясные очи, сверяясь, окидывал взглядом носовую и кормовую надстройку, кивал головой, как будто подтверждая какую-то очень важную, но только одному ему пришедшую в голову догадку, потом аккуратно и бережно складывал свой листочек, убирал его обратно в карман и лишь после этого подавал команду.
За время его командирства у него сменилось не одно поколение старпомов, вахтенных офицеров, штурманов и рулевых сигнальщиков, которым по боевому расписанию во время нахождения лодки в надводном положении предписано находиться на мостике и обеспечивать безопасность ее плавания, маневрирования, да и просто пребывания в таком состоянии, наблюдать за обстановкой, докладывать ему – командиру - о ее изменении и подавать соответствующие команды вниз, в прочный корпус, где другие члены экипажа ничего из внешней окружающей обстановки не видят и могут о чем-либо судить только по этим командам.
Всех их безумно интересовал вопрос, что же там, у командира, в этой хитрой бумажке, что за одному ему известную тайну она скрывает? Может быть, это что-то вроде великой военной тайны Мальчиша-Кибальчиша, без которой они никогда не смогут стать нормальными моряками, а уж, тем более, командирами подводных лодок?! Но спросить самого командира никто так никогда и не решался.
Василий Лавров Девочка просила о помощи.
Она сидела на бордюре тротуара центральной площади и слезы бежали из её красных невидящих глаз по щекам. Рядом лежал костыль. Одна нога была в гипсе, на другой был громадный синяк. На ребенке была рваная грязная одежда. Одна рука девочки была перевязана бинтом, а здоровую руку она протягивала прохожим и умоляющим голосом просила:
- Подайте…Подайте…Подайте...
Весь её вид был жалок и убог.
Василий Лавров, известный писатель шел мимо. «Наверное сирота», - подумал писатель. Не дать денег такому ребенку он не мог. Он вытряс всю мелочь из карманов, потом вытащил из бумажника две сотни, дал ребенку.
Эта картина его настолько поразила, настолько захватила, что не написать на эту тему он был не в силах. Он зашел в магазин за сигаретами, но забыл за чем шел – ребенок стоял у него перед глазами.
Придя домой он забросил начатую повесть и сел писать рассказ о нечастной девочке, т.к. думать о чем либо другом было просто невозможно.
Когда Василий Лавров уже сидел за монитором, к девочке подошел папа, помог ей подняться , завел внутрь квартала, размотал руку, снял гипсовый лангет, стер с ноги синяк и протер влажной салфеткой лицо. Девочка сняла с себя дранье и одела чистое, красивое платье. Потом они вдвоем пересчитали деньги, развинтили костыль на 2 части, сложили его вместе с лангетом в сумку и пошли в магазин….
Давайте сначала выпьем чайку Летом я с семьёй обычно отдыхаю на даче. В нашем дачном товариществе люди живут простые, и поэтому заборы заменяет металлическая сетка. Она зрительно не уменьшает границы крохотных участков, и ничего не скрывает от любопытных взглядов соседей.
В небольшом уютном домике, что стоит в самом конце нашей улицы живёт пожилой мужчина. Назвать его стариком не поворачивается язык. Высокий, седой мужчина с небольшим кругленьким брюшком в тонких блестящих очках и светлой потёртой шляпе.
Каждый вечер он, слегка шаркая по дороге подошвами растоптанных летних туфель, проходил мимо нашего дома на свою традиционную прогулку. Зажав узкими губами травинку, и что-то напевая себе под нос, Семён Сергеевич вежливо здоровался с каждым встречным легким непринуждённым поклоном. Побродив по окрестностям, он возвращался к себе на участок, каждый раз принося с прогулки или яркий нарядный камешек или причудливый кусок корня или необычного вида веточку. Растительность на участке Семён Сергеевича была самая пышная в нашем товариществе и что он делает со своими находками, нам рассмотреть не удавалось.
Через подворотню Стена. До самого неба, насколько хватит глаз, и по всей стене, сверху до низу, извивается, как далекая клубящаяся пропасть, угольно черная трещина. Желтая, пожухшая, с проступающими впадинами красно-бурого кирпича стена над крышами домов, над головами. Красный кирпич, серый, желтый, белесый. Кусок стены откололся и зазубрился и видно пасмурное, серое небо.
Железный турникет посреди двора. В помойной клади плюшевый диван и живая ёлка. Небо пасмурное, рыхлое, протяжно и пусто. Потемнели и без того закопченные стены. Решетки, лестницы, провода. Лепятся к стенам вентиляционные короба.
В стене красное кирпичное крыльцо, в нем черная стальная дверь, выходит на крышу. Под крышей новенькая мансарда, крытая черепицей, какой-то офис. По краю крыши маленькая оградка. А выше стена. По крыше идут одна за другой вороны. Метет меленький снежок. Правее дом шестиэтажный, с трубами и трехугольными башенками, провода натянуты от него вдоль и поперек. На крыше, на трубах, на башенках лежит неглубокий снег. Серебристые сверкающие водостоки тянутся вверх и расходятся в стороны, будто всплескивая руками. Побелены окошки и выкрашен фасад. Пластиковые рамы. Подняты жалюзи и зажжена люстра. Condition прилепился, похожий на подержанный транзистор. Мелькает компьютерный экран. Выше этажом алоэ в горшке и герань. Старые рамы и шторы и пыльный, выцветший тюль. Отщербился фасад и выбита, точно вынута, часть окна. А выше стена.
Гефестион Этого камня нет в коленах Израилевых, — произнес предсказатель, доставая из-за пазухи стянутый золотой нитью небольшой кожаный мешок, — ибо он красен, как рубин и зелен, как изумруд. Он бывает голубым, иногда цвет его отдает в синеву, и кажется, что это сапфир. Он тверд, как алмаз, и хрупок, словно яспис. И только я знаю о нем: все свойства мира лишь этому камню причислены. Такого нет больше в пустыне. Он сохраняет все черты, присущие каждому человеку и всем народам одновременно.
Он подбирал фразы, произнося их с акцентом на греческом. Так, должно быть, объясняются погонщики верблюдов с торговцами.
Александр хотел взять подарок, но оракул не спешил передавать его. Получалось, будто сам царь, только что избранный богом на царство, стоит с протянутой рукой перед простым стариком в черных одеждах и пропыленном тюрбане.
Гефестион молчал, наблюдая эту сцену: никому другому Александр не простил бы такой фамильярности и полного любопытства взгляда. Никто другой после всех церемоний посвящения Аммона, оракула солнца пустыни, не затащил бы царя в этот стоявший вдали от роскошных празднеств шатер, до которого они еще скакали на лошадях в кромешной тьме, без охраны, среди песков — долго, пока огни оазиса совсем не скрылись за горизонтом.
Теперь же Верховный жрец оракула в образе старика в черном, несомненно, узнал в Александре царя, однако и виду не подал, поскольку посещение считалось скрытым от посторонних глаз.
— Садитесь, — он указал молодым людям на вышитые египетским узором подушки, разбросанные по ковру. — Еще ты спрашиваешь меня, что такое измена и откуда она может прийти. Этот камень ответит вам. Он будет во благо, если кто-то из вас двоих сохранит его пуще глаза. Если же кто-то из вас, совершив предательство, потеряет камень или отдаст его в нечестные руки лживым путем, то не пройдет и года, как оба вы исчезнете с лица земли и ваше дело разрушится. Ибо измена — это подлый поступок, а на подлости, подлоге да обмане ничто не строится.
Подобрав подбитый мехом гиматий*, Александр присел рядом со стариком и, глядя прямо в желтые бесстрастные глаза его, приказал:
— Покажи камень!
В руке Александра сверкнуло багрово-красным, и камень лег ему на ладонь. Странной, прямоугольной огранки, размером в добрую треть большого пальца руки, по краям его струились пурпурные лучи, а гладкая поверхность отражала свет факела, освещавшего шатер, камень был неброско оправлен в золото, к которому крепился желтого шелка шнурок.
Он некоторое время зачарованно смотрел на камень, потом спросил:
— Если это не сапфир и изумруд, так что же?
— Я поклялся Аммону дать камню имя того, кто первый возьмет его в руки. Следовательно, название камня александрис, или александрит, — вымолвил оракул.
— Вот как? Я не зря спросил тебя об измене…
Мой тайник не будет обнаружен Мне понадобилось чуть больше двух часов на поездку и выполнение придуманной мною же для себя миссии. Квартира моих родителей была небольшой и придумать куда спрятать фотографии подальше от глаз было не легкой задачей. Я вложил все фотографии с маминой выставки в альбом своих фотографий и несколько минут ходил по комнате, думая куда можно его засунуть. Вспомнив про антресоли в коридоре, подставив табуретку, я запихнул альбом в самый дальний угол. На антресолях стояли пустые банки, пачки газет прошлого века, явно припасённых для ремонта, так и не случившегося до сих пор. Думаю, какое-то время мой тайник не будет обнаружен. Не выкидывать же фотографии? Хотя я был готов и на это.
Закрывая квартиру снаружи, я услышал, как открывается дверь соседской квартиры. На лестничную клетку вышла тётя Люся с ведром мусора. Увидев меня, она расплылась в улыбке.
- О, Антон. Давно я тебя не видела. Родители то поди на работе. Они бы были так рады, если ты застал их дома. Как у тебя дела? – огорошила меня соседка и я решил действовать.
Посмотрев на знакомую мне с детства, но изрядно состарившуюся соседку, я сказал первую ерунду, что пришла мне в голову:
- Кажется, Вы забыли обуть сапоги. У Вас на ногах тапочки. Нельзя же так выходить на улицу. Вам нужно срочно вернуться и одеться.
