Чертенок сидел на берегу и грустил. В то солнечное утро в тихом омуте был настоящий переполох. Такое случается в заповедном лесу раз в сто лет. Вот и в это утро на свет появился белый чертенок.
Вы такое прежде видели?
Вот и мы с котенком Макаром тоже никогда не знали, что чертенок может быть совершенно белым.
Зато котенок Макар уродился черным. Люди почему-то не любили черных котов, и чтобы его не утопили, как только обнаружат, черт Захар незаметно отнес его в лес, как только Макар успел родиться. Никто даже не заметил, что у них родился черный котенок, его вроде и не было в поселке, зато он теперь жил в лесу.
Котенок Макар был уверен, что здесь он и появился на свет, и к своей радости еще не знал, что есть мир людей, и те не особенно жалуют котов такой окраски, как у него.
Черт Захар был добр и заботлив. Хотя котенка он украл, что конечно, не очень хорошо, но он знал, что отвечает за того, кого украл и спас, и приглядывал за Макаром, подарил его беззаботное веселое детство среди берегинь, духов, бабочек, стрекоз.
Там в лесу, никто никого не ел, и не боялись они черных котов.
Не очень доволен был только Леший – хозяин заповедного леса.
- Но что ты будешь делать, когда он подрастет и узнает о мире людей, - спрашивал Леший у черта, - как потом закалять его станешь?
- Что-нибудь придумаем, он выживет, порадуется жизни, а там видно будет.
Леший покачал головой, он сомневался в том, что все будет так хорошо, как говорит черт.
Все было бы тихо и мирно, если бы не народился еще и не белый чертенок Матвей.
Мама его была очень расстроена и опечалена, когда она увидела малыша. Она понимала, как Матвею будет трудно жить в мире. Черт – и вдруг белый, это никуда не годилось. Только делать-то все равно нечего, родился и родился.
Сидя на унитазе и осматривая туалетную комнату в поисках бумаги, я подумал о книгах. Вернее мысли о них сами завертелись, когда увидел в уголке Библию. «Им что, больше делать не хрен, как читать Библию в туалете? Других книг что ли нет?» Но других книг, равно как и бумаги не было, а перспектива бежать с грязной жопой в соседнюю ванную (кто придумал раздельные санузлы?!) меня не прельщала. Я страдаю природной стеснительностью, и от одной мысли, что меня с оголенной задницей кто-то увидит, щеки запылали ярким цветом. Орать тоже не хотелось. Представил свой голос, доносящийся из уборной, и руки покрылись испариной от неловкости ситуации.
Я рассматривал Библию со всех сторон, теребил руками, вдыхал еще сохранившийся запах типографии. «Является ли Библия здесь и сейчас рукой Господа, предлагающего подтереть мне попу? Или если я осрамлю какую-нибудь страницу, то список моих грехов увеличится?» После недолгого сидения и внутреннего конфликта победила все же рука Господа, и я осторожно вырвал несколько листов, скомкал и вытер свой зад. Наверное, Библия все таки божественная книга, так как никогда раньше, подтираясь, я не испытывал таких ощущений. И никогда раньше мне не приходила идея написать историю, специально для чтения в туалете. Прочел страницу, вырвал, вытер ею задницу, и вперед к трудовым подвигам. Некоторые еще могут на прощание сплевывать в унитаз, провожая в канализационный рай прочитанную страницу.
Уверен, что большинство людей влечет в туалет больше чем просто опорожнить свой кишечник и/или мочевой пузырь. Они придумывают самые разные занятия, чтобы посидеть на унитазе подольше. Кто курит (других мест что ли нет?), кто изучает надписи на баллончике для освежителя воздуха (не в сотый же раз?), кто начинает играть на сотовом или звонить своему бывшему (ей). Но это все не причины, а только повод остаться в туалете еще на чуть-чуть. Что же является причиной? Чтобы найти ответ, положите в туалет икону, и прислушайтесь к своим ощущениям. Если ничего не чувствуете, повесьте кадило, включите церковные песнопения, и задайте себе вопросы – «Хотели бы вы, чтобы у вас был все время такой туалет? Что здесь лишнее? Чего не хватает?»
Возможно, вы ответите, что икона в туалете явно лишняя. Но какая разница между туалетом и гостиной, например. Вы точно такие же в двух комнатах. Почему в одной комнате лик Бога для вас не уместен? Вы не хотите показать перед Ним свою грязную природу или же не хотите думать о морали еще и в туалете, мол, и так все учат, как вам надо жить? Так что же лежит в основе желания – порою неосознанного - задержаться в туалете еще на пару минут?
Если внутри зреет протест по поводу всего прочитанного, то сразу же выбросьте рассказ в урну. Или сядьте на унитаз и прочтите все еще раз. Когда из кишечника будут выходить, плюхаясь в воду, плоды пищеварения, вы будете понимать и принимать все здесь изложенное. Да, в предисловии я соглашусь с вами, что Библия не для того, чтобы в нее заворачивать дерьмо. Но только в предисловии. И только для того, чтобы спросить – раз Библия не та книга, то где же именно та? И я вам отвечу – вы ее держите в руках. Более того, понять написанное здесь вы сможете только через призму работающего сфинктера.
Эта история предназначена для всех, кто в данную минуту сидит на унитазе, опорожняет кишечник, пукает, писает, кого рвет, кто закрылся в туалете и плачет над своей жизнью или просто о ней размышляет, что, впрочем, одно и тоже… Короче, это написано для каждого из нас, в определенные моменты нашей короткой жизни.
Итак, вытирая Библией свою задницу и смакуя идею рассказа для унитаза, я обнаружил, что в комнате отсутствовала корзина для мусора. Так как бумага слова Божьего была плотной (мне пришлось ее долго мять, чтобы хоть немного размягчить), я не рискнул выбросить использованные страницы в унитаз. «Вдруг – засор, и все говно польется в комнаты». И не придумал ничего лучшего, как вставить листы обратно в книгу. Немного – как смог – их разровнял и аккуратно поместил на прежнее место. Дернул за рычажок слива, надел джинсы и вернулся на кухню, где меня уже заждались будущие теща, тесть и жена. В тот день я делал официальное предложение своей девушке, при любопытных и оценивающих взглядах ее родителей. Здесь ответ на любой вопрос есть.
Ну впрочем хватит темнить, перехожу к делу. Я живу в век всеобщего компьютерного идиотизма. По лености своей или по какой другой причине, не знаю впрочем точно человечество или точнее его ближайшая ко мне часть возомнила что компьютеры это что то вроде современных негров - рабов и их следует заставить работать во благо и процветание человеческой лености а в силу того простого до ужаса факта что объяснить компьютеру некоторые вещи не так то просто придумали хитрую прослойку людишек - переводчиков; программисты драть их некому. Программисты тоже суть от сути народной, трудолюбием повальным не замучены, самомнение хоть куда, мало не покажется напридумывали черт знает что про это самое программирование и превратили его в эдакую вещь в себе - и работает как хочет и над самим же своим создателем программистом то есть издевается и глюкует ( смотри “ Бесцельное и малооправданное с точки зрения элементарной логики пускание пузырей в воде”) что ни каждый божий день и все как то по новому и необычному. Голубая мечта человечества о создании послушного и интеллектуального раба так и остается голубой мечтой, компьютеры, как и их создатели трудовыми подвигами отнюдь не блещут, умнеть до принятия самостоятельных решений пока не собираются и дружно эксплуатируют своих создателей - программистов и пользователей. Но хватит лирики и долгих предисловий, пора переходить прямо к делу. Взялся я за эту писанину не просто так а по необходимости: я и Жорка Малевич, и еще пара тройка ребят которых вы пока не знаете оказались свидетелями событий странных и необычных. Жорка говорит - пиши не пиши - все равно никто не поверит, слишком уж дико все это хозяйство выглядит, да и доказательств абсолютно никаких. Что верно то верно - доказательств никаких, точнее их хоть пруд пруди да предъявить их людям нет никакой возможности.
Вот она, наша повесть.
Шизик – было первой мыслью. Шизика звали Аликом. – Я три телевизора из окна выбросил!
– Зачем?
– А вот такой я! Вот такой! Я нервный!
Познакомились мы в поезде. Теснота купе, храп сверху, навязчивая проводница, кряхтящая бабушка по обмену, – весь антураж. Нас словно приплюснуло в этой тесноте друг к другу.
Я знаю, что мое первое мнение о человеке – правильное, а потом следует деликатный компромисс с самим собой. Разглядев поближе смуглого, лысоватого парня с густыми сросшимися бровями и крючковатым носом, я решил: а он ничего.
Алик возвращался в город от дальних родственников – злой, как черт. Надеялся, что они помогут с работой и он сможет у них остаться, но они ничем не помогли. Без работы он маялся уже полгода, с тех пор как его вышибли из кафе, где он был вышибалой. Конфликтный нарисовался малый. Еще и с неприятной внешностью – низкого роста, дерганый, с колючим, недоверчивым взглядом. Бывший каратист.
Его гадкие манеры и вызывающая, ничем не обоснованная дерзость произвели на меня какое-то странное, тягостное, болезненное впечатление. Под конец нашей поездки я уже чувствовал что-то вроде зависимости. Он жаловался мне на несправедливость мира и непонимание окружающих, а я искренне сочувствовал, хотя и сам мог бы просветить попутчиков по всем этим вопросам.
В городе мы расстались, но я оставил ему номер телефона. То есть мы не расстались.
Я должен был пробыть там до сентября – до окончания работы над дизайнерским проектом – и поселился в общежитии. А он жил в однокомнатной квартире на другом краю города – вместе с бабушкой и на бабушкину пенсию. Бабушка Алика вела активный образ жизни – работала горничной в богатом особняке, там и ночевала, а домой наведывалась регулярно в шесть утра, чтобы контролировать образ жизни непутевого внука. Подозревала она его, кажется, в пьянстве…
Квартиру ту я помню отлично. Повсюду лежали белые ажурные салфетки – на службе бабуля успевала мастерски орудовать крючком. Я разглядывал их на свет, как тонкую паутину, в которую влип неожиданно, но добровольно. Мы немного выпивали, смотрели из окон на закат, а потом стаскивали на пол бабкин матрац.
Я принял ритм его жизни, ритм его дерганых движений, ритм его колючих взглядов и даже звонок будильника в пять утра.
Первого сентября 1969 Первого сентября 1969 года ровно в 8 часов Славка Миньковский пришел в школу с твердым намерением круто изменить свою жизнь, избавиться от навязчивого рока, преследовавшего его с первого школьного дня, и никогда больше не сидеть за одной партой с девчонками. Войдя в класс, он решительно уселся рядом со своим товарищем Олегом Борисенко, они победно посмотрели друг на друга и гордо огляделись вокруг. К сожалению, на их триумф никто не обратил внимания, все активно делились новостями и впечатлениями об окончившихся каникулах, лишь бывшая соседка по парте Инка Панкрашина вопросительно взглянула на Славку, но он сделал вид, что ее не замечает.
Начался урок, друзья вели себя тише воды ниже травы, и первый учебный день прошел без происшествий. План сработал, они ликовали!
Через два дня, видя, что их никто не трогает, они почувствовали себя свободнее, начали понемногу перешептываться и заниматься чепухой. К концу недели друзья обнаглели уже значительно больше и возились так, что учителям пришлось поставить их на ноги и для успокоения заставить постоять в проходе между партами минут по десять. Естественно, подобные действия не могли остаться не замеченными со стороны классной, на следующее утро после звонка Нина Александровна вошла в класс.
-Миньковский, немедленно пересядь к Ирине Съединой, а ты, Борисенко, садись с Золотовой!- без всяких разбирательств решительно распорядилась она.
Спорить было бесполезно, Славка, стиснув зубы от досады, взял портфель и, не глядя ни на кого, поплелся к последней парте у окна. Усевшись на стул, он начал горестно размышлять о том, как ему не везет в этой жизни.
Давай, изможденный тип, давай! Вчера пришло сообщение о гибели студента Иркутского сельскохозяйственного института Виктора С., автора цикла статей «Бедствие медведей. Биогеография». Виктор, не раз встречавшийся с этими хищниками, от них и погиб во время прохождения производственной практики в соседнем, Печоро-Илычском заповеднике. Случилось так, что под Новый год он остался на кордоне один, без егерей. Когда вернулись, стало ясно, что студента надо искать. По его следам егери направились вверх по склону. Вскоре они выяснили, что молодой практикант отважился пойти с карабином по свежему следу крупного зверя. Зверь был не один, в том же направлении и несколько в стороне тянулись еще два медвежьих следа, но помельче размером. Дальше следы рассказали о том, что Виктор выстрелил неудачно, и все три зверя набросились на него.
«01» мая 2009 г.
Боль, усталость, страх, голод, холод... Чепуха все это. Человеку всегда плохо только в какой-то определенный момент. И его пережить. Шоковые возможности. Мобилизация! Военный егерь учился бить в горло всегда! Егерь должен принять вызов. Угрожай своим превосходством – везде. Малодушию – нет (а его и нет). Прорыв сквозь толпу. Бояться уже поздно. Включай аффект. Это доминанта. Это ранг. Либо охотишься ты, либо охотятся они. Мотоциклетная куртка Харли Дэвидсон из грубой черной кожи, тяжелые и сильные, прометалличенные ботинки, проламывающие путь сквозь массивы и заросли – на баскервилей! И они уже ничего не успеют сделать, прежде чем получат пару завершающих этими ботинками – агрессивка! По голове. Или стальной дубинкой.
Не широкий, да не узкий, не редкий, да и не слишком густой жил собственной жизнью один лесок. И радовал он разношерстных своих обитателей летом - грибами да ягодами, зимой – большими сугробами, да запасами шишек с желудями, а круглогодично – прыгающими, бегающими и летающими - не портящимися и нескончаемыми - мясными деликатесами.
Справа, там, где по утрам всходило солнце, плавно изогнутый бок леса омывала широченная безбрежная река, поверхность которой лучилась от взыгравшей рыбы. А слева, куда отъевшийся и уставший за день лесной народец вообще смотрел редко, возвышался малопривлекательный, почти лысый бугор, за которым небесное светило и завершало свой дневной ход.
Погожий летний день протекал обычным порядком. Медведица с медвежатами сладко долизывали мёд вывернутых сот, зализывая и свои боевые отметины. Десятки зайцев навсегда покинули родные пенаты, перейдя в статус продуктов для волчьего семейства. Уцелевшие ушастые время зря не теряли, старательно подмаргивая подругам. Вот и наш Заяц встретил, наконец, зайчиху своей мечты. Обнюхав и пощекотав вожделенную усиками, вдохновлённый её томно опущенными глазами, засобирался перейти к самому отчаянному флирту, когда вдруг грянуло нечто. Ударная звуковая волна этого нечто прокатилась над лесом, неоднократно усилилась в глухих массивах елей и навсегда разнесла в щепки мечту о тишине на лоне природы.
